Пенсионный советник

Подпишитесь на оповещения от Газета.Ru

Реформы и нефть

18.02.2004, 13:18
Андрей Колесников

На этой неделе 21 февраля исполняется 100 лет Алексею Косыгину, чье имя носит одна из самых известных российских самосворачивающихся реформ.

Его пример мог бы стать другим наукой, если бы не принципиальное отсутствие в отечественной политической практике понятия «урок истории». А урок прочитывается однозначно: затянутые и непоследовательные экономические реформы неизменно терпят крах, вслед за чем наступают уже политические заморозки.

Можно даже специально отказаться от намеков на нынешние непростые времена, но исторические параллели и аллюзии навязчивы, как учебник истории (если, конечно, по желанию министра образования его не выхолащивать от «лжелиберализма»). Косыгинская реформа, предоставлявшая большую самостоятельность предприятиям, готовилась в середине 60-х и, как утверждают, сам Алексей Николаевич принял участие в заговоре против Хрущева только на том условии, что ему дадут возможность провести хозяйственные преобразования. О ее начале было объявлено на пленуме ЦК 27 сентября 1965 года, а свернута она была года за три, как раз к пражским событиям и к общему замораживанию политики и идеологии. Потом… Потом были высокие цены на нефть, отменяющие необходимость в любых реформах, в 1979 году — карикатурная, ничего не меняющая попытка спародировать косыгинскую реформу — 695-е постановление ЦК и Совмина «Об улучшении планирования и усилении воздействия…». Затем, в 1980-м, кончина Косыгина, открывшая череду смертей знаковых фигур эпохи застоя, которая, в свою очередь, закрылась в 85-м перестройкой и временем другого Николаича — Ельцина.

Историческая дуга вроде бы оборвалась. Но в 2000-м была программа Грефа, а в 2003-м начались политические заморозки и бесконечные заклинания по поводу экономических реформ, которые идут успешно.

То есть идут медленно и непоследовательно, потому что, как и в те баснословные времена, цены на нефть дестимулирующим образом действуют на власть.

Цикл, все тот же исторический цикл, как нас учил, хотя и не был классиком марксизма, Джамбаттисто Вико!

Еще год назад отдельные депутаты Госдумы ставили вопрос об увековечивании памяти Алексея Николаевича. Чем дело кончилось, неизвестно. С тех пор благодаря выборам-2003 окончательно распалась связь времен, и теперь, кажется, даже не осталось тех, кто в состоянии оценить историческое значение фигуры Косыгина. Для нынешней эпохи, моложавой, нагловатой, не помнящей родства и не выучившей уроки, косыгинская реформа и его личная политическая биография — это неликвидный антиквариат. А хорошо бы, по слогам разбирая буквы на пожелтевших страницах сталинской, хрущевской и брежневской поры, уяснить, чем дело кончилось для такого масштабного политика, как Косыгин.

А вот чем: он мог войти в историю как великий реформатор, а останется в памяти как всего лишь один из неразличимых кремлевских старцев, которые, подобно брейгелевским слепым, привели и себя, и свою империю к катастрофе.

Это ли не урок для всех реформаторов, именем которых называют те или иные этапы преобразований?!

Можно возразить, и вполне справедливо, что реформаторы всегда действуют в обстоятельствах а) политических компромиссов, б) слабой практической реализуемости их замыслов. (Правда, в этом смысле пункты а) и б) — де-факто одно и то же.) Вождям не хватает решимости и политической воли, чтобы довести дело до конца, не оглядываясь на жесткие императивы популизма. Не хватало тем, кто стоял рядом и выше Алексея Николаевича, не хватало, вопреки прямо противоположному расхожему мнению, Борису Николаевичу, не хватает и Владимиру Владимировичу.

В результате косыгинской реформы у предприятий могли появиться и даже уже появились деньги. Только никто не знал, что с ними дальше делать. Потому что был реформирован один маленький кусочек экономики, который к тому же ввиду отсутствия специалистов, которые могли бы деньгами управлять, не потянул за собой в «рыночный социализм» все остальное народное хозяйство. Да, пожалуй, и не мог потянуть, потому что путь лежал к капитализму — только он бывает рыночным. Никаких мифических «рыночных социализмов» и «плановых рынков» все равно не бывает — это оксюмороны из ненаучной фантастики и научного коммунизма.

Нынешние реформы тоже завязли в трясине асинхронности: нереформированные сферы не поспевают за реформированными, экономика скачет в светлое капиталистическое будущее на колесах разной величины и формы, да еще в условиях управляемой демократии.

А она требует то цены на хлеб поправить, то военную реформу подзадержать…

Советская и российская политическая история — это биография компромиссов и самосворачивающихся реформ. И тупиков, из которых потом все равно приходится выбираться, но платя большую цену — политическую, экономическую, социальную, психологическую. Выход из тупика 1965 года начали нащупывать спустя 20 лет, промыкались еще лет пять-десять. Еще через два десятилетия, после 1985-го, мы можем оказаться то ли у классической русской развилки, то ли в очередном тупике, что опять-таки почти одно и то же.

А вы говорите — Косыгин…