Пенсионный советник

Одинокий конец

Валя Котик 03.06.2003, 11:12
Фото: Издательство \«Иностранка\»

Лесбиянки, инопланетяне и похороны человечества в лучшей книге Уэльбека «Лансароте».

Мишеля Уэльбека принято обижать. Его обижают левые — за то, что он мелочный, не борец, он пессимист. Его обижают правые — ведь его тошнит от местного мироустройства, он критикан, он непозитивен. Его обижают исламисты — после публикации его романа «Платформа» ему предъявили судебный иск за оскорбительные выпады в адрес ислама, видите ли, ислам мешает людям трахаться по взаимному согласию. Его обидит любая уважающая себя женщина — знаете ли, не всякой женщине понравится, когда женское тело бесконечно сводят к унылой расчлененке: «пипки», да «грудки», да «округлая задница».

Его обижали в детстве родители — просто забыли про него, отдали на воспитание бабке-коммунистке (ага, а теперь его называют Карлом Марксом секса).

Его, наверное, обижала первая жена, ну, раз они развелись, значит, обижала или не понимала. Наверняка обижает вторая. Его обижало французское общество — бессмысленной нудной работой в разных конторах и своей общей тупостью.

Жалеть Уэльбека не нужно. Литературные премии сыпятся на него, как звезды в августе, его переводят и публикуют во всем мире с огромным успехом, его роман «Платформа» рекомендован к экранизации, исламисты только попугали, а все-таки до него не добрались. Поклонников у него сегодня столько, что уж непонятно, как с ним другим интеллектуальным писателям и тягаться.

Вообще-то сам Уэльбек никого обижать не собирался.

Не очень живому человеку трудно кого-то обидеть, а Уэльбек не претендует ни на какую особенную живость: конец света-то не за горами.

Полив человечество дустом в «Элементарных частицах», признав его несостоявшимся проектом, он все-таки собрался духом и признал силу любви в «Платформе». Между этими двумя романами была небольшая изящная увертюра — повесть «Лансароте». Собственно, и не повесть, а несколько разъевшийся рассказ о ста пяти шулерских крошечных страницах (страница — рубль, обложки — в подарок).

Любите вы Уэльбека или придушили бы его, неважно. Если вы питаете к нему хоть какие-то чувства, прочтите эту самую вещицу. Нет, безусловно, и здесь вас ждут пипки-щелки, лизание и проникновение, как-никак герою на неприютном острове, куда он поехал коротать свои бесполезные каникулы, придется встретить двух милых немок-лесбиянок, ну так что вы хотите — это жизнь.

Но именно в «Лансароте» пропорция между тихо-надрывными описаниями секса, уэльбековской философией и уэльбековской фантазией сложилась безупречная.

Поскольку помимо отпускного секса речь, конечно же, пойдет о секте Азраила и неминуемом прилете инопланетян, ведь, куда деваться, и это жизнь. Нельзя же, в конце концов допустить, чтобы так все оставалось на этой земле — тихо-надрывно, бессмысленно и оскорбительно пошло.

Говорить о том, что герой Уэльбека, «человек без свойств» (вспомните Музиля, Фриша да вообще европейскую литературу, не читайте, но хоть вспомните), — это новый герой, мягко говоря, чудно. Европейская литература на коленках ползала вокруг обычного человека. Да чего там, не ходите далеко, вспомните Акакия Акакиевича. Ходил человек в присутствие, имел мечту — не потрахаться по-человечески с хорошей тайской проституткой, а просто шинель нормальную справить, но ведь не дается счастье простому человеку. И помните, что произошло, когда мечта разрушилась? Натурально умер, стал привидением, взбунтовался, стал пугать вышестоящие чины.

Уэльбековскому герою осталось держаться не за свою шинель; как современный европеец, он крепко держится за свой... ну, за свой пол. Его небольшое отличие, хоть от женщины, позволяет ему осуществляться, присутствовать в этом мире, чувствовать себя живым, ну хотя бы в процессе лизания-запихивания или мастурбации. Я здесь. Это последнее, что у меня осталось. Стоит. Он может стоять и доставлять радость. Диалог возможен вот сейчас, в данный момент, когда кто-то начинает сосать или гладить, неважно — за деньги и ласку, как в Таиланде, или за доброе отношение, как с немками на Лансероте. Конец всегда будет один — одиночество, отсутствие. Даже если забиться в самую хорошую на свете щелку — щелку настоящей любви, смерть все равно выковырнет тебя оттуда. Член останется никому не нужным, сердце сморщится, душа съежится. Но летать по Невскому и пугать генералов — вчерашний день. Среднеобразованный европеец может представить себе масштаб катастрофы: нужно бы все здесь смести, и пусть инопланетяне разбирается. Вот здесь Уэльбек никакой уже не разрушитель и не сексуальный пророк, а просто ребенок и Спилберг с его «Искусственным интеллектом».

Конечно, можно сказать, что таких уэльбеков-шмельбеков сегодня выросло как грибов после дождя, только пишут не все. Ну вот только вы мне скажите, что это за дождь-то был такой?

Мишель Уэльбек, «Лансароте», «Иностранка», 2003.