Призрак в опере

Россия не Америка, но даже на фоне победившей суверенной демократии нынешние президентские выборы разворачиваются необычно

Россия не Америка, но даже на фоне победившей суверенной демократии нынешние президентские выборы разворачиваются необычно. Сказать, что их вовсе нет – вроде не скажешь, но и что они есть, утверждать решительно невозможно. Как будто взяли и выключили звук в опере, а в зале все равно аншлаг и аплодисменты. Как будто это неважно, есть звук или нет. На постную кампанию Дмитрия Медведева люди смотрят с добродушием и симпатией. И дружно – без принуждения – придут проголосовать.

До выборов месяц, а

Медведев ездит, строго держит скучный технократический стиль, будто в самом деле речь не о выборах президента, а о уже состоявшемся продвижении вверх по службе.

Ху из мистер Медведев, пока загадка, но одно сегодня, в начале пути, представляется ясным: он себя в визионерах не числит. Он ездит по стране – с Путиным и без Путина – и на разные лады повторяет, в сущности, единственную простую мысль: все неплохо, но было бы, наверное, лучше, если бы стало еще получше. И все. Тем показательнее крепнущее – прежде всего у деловых людей – ощущение, что вокруг что-то меняется и, может быть, скоро наступит оттепель.

У Медведева давно имидж либерала в команде Путина, его группа поддержки – пассивная, но более прогрессивная часть элиты. Но сегодня уже важнее другое: у него нет пафоса.

Путин начинал почти так же, но быстро развернул собственный, как теперь модно говорить, проект – вернуть России ее величие. В двух словах, это его основной актив. И чем дальше продвигался в этом направлении Путин, тем тяжелее становилась его поступь лидера, тем более грубые формы принимала общественная дискуссия, пока окончательно не превратилась в набор конвульсивных жестов.

Всегда важен контекст. Как после барабанного боя тишину будто слышишь ухом, так на общем агрессивном фоне деполитизированная кампания Медведева тут же стала безусловно политической.

Смысл не в том, что сказал Медведев, а в том, чего он не говорит. Нет, он не планирует поворачивать руль истории. Перемены – не его лозунг. Зато его лозунг – «Вперед, Россия!» – сам себе новость. Он слишком пресный. Идеологически пустой.

С ним сподручнее болеть за своих на футбольном матче или на Кубке Дэвиса, чем изображать, что выполняешь очередной спущенный сверху план.

Медведев не копирует Путина. Он все еще ниже уровнем, и поэтому не повышает голос, таким образом показывая лояльность. Сама вертикаль – собранная из общественных институтов машина политического контроля – продолжит действовать так, как раньше. На каждой детали и каждом винтике будет выбита, как знак качества, верность курсу. Не планируется вдруг отменить цензуру, вернуть прямые выборы или регионам – их конституционное право корректировать линию центра в верхней палате. Не говоря уже о ревизии показательных процессов.

Скептики правы: ничего этого не будет. Но в отличие от политической машины атрибуты авторитета Путина для Медведева абсолютно лишние: он применить их никак не сможет. Он не будет и вряд ли захочет по осени в прямом эфире проводить сеанс взаимной любви с народом, а зимой принимать присягу у прессы на стилизованной под брифинг многочасовой спецсессии.

Иллюзию всеобщей сплоченности вокруг Путина, как треснувшее колесо, нужно постоянно подкачивать, но кто и на каких основаниях теперь это будет делать? Не по дружбе и не из любезности, а как всегда – в общегосударственном масштабе?

Мобилизационные PR-проекты будут свернуты – их уже сворачивают – в том числе и те, что были направлены вовне. Медведев против пафоса: «волков», «шакалов» и «теневых спонсоров оранжевых революций» пока что в его словаре нет. Если следить за скучной медведевской кампанией, все это видно.

Уже видно, как не по злому умыслу, а сам собой культ Путина теряет свои глубину и цвет.

Проблема восьмого года так и не разрешилась: либо авторитет Путина скоро весь просочится, как песок сквозь пальцы, либо ему придется сместить своего преемника и партнера и самому снова взять вожжи в руки. Чтобы смягчение нравов смотрелось мелким недоразумением, а от его фамилии снова повеяло настоящей силой.