— О чем вы делали фильм? — У героини, Кристин Коллинс, пропал ребенок, но полиция вместо того, чтобы помочь, отмахивается от нее, словно от галлюцинации. Затем они находят ребенка, который утверждает, что он и есть потерянный сын, и тут же говорят – ну, вот и все. Мы сделали это. В то время не умели брать ни ДНК-тесты, ни даже отпечатки пальцев – только слова полиции против слов матери. Ирония в том, что они убеждают Коллинс попробовать взять найденного ребенка домой, будто через некоторое время она согласится с тем, что это ее сын. И, наверное, она так отчаянно хотела вернуть сына, что пошла на это. Но она понимала, что это чужой ребенок. И полиция кинула Коллинс в психбольницу, где с ней вытворяли ужасные беззаконные вещи.
— Как это могло произойти? Неужели общественные институты и полиция могли быть настолько коррумпированы? — Да, удивительно. Отличное напоминание о том, что такие вещи иногда случаются. И совсем не важно, когда это произошло, — в обществе всегда, несмотря на развитие, будет коррупция. Мы должны осознавать, что система не обязательно будет делать все возможное, чтобы решать наши проблемы и помогать обществу. Как с Кристин Коллинс. Только священник, одержимо боровшийся с коррупцией в полиции, услышал о деле Коллинс и пришел ей помочь, помочь пройти через боль и общение с полицией.
— У вас у самого есть ребенок, примерно того же возраста. И это, наверное, еще одна причина, по которой вы сняли фильм: вы слишком хорошо знаете, как это страшно – потерять ребенка? — Не так уж и хорошо — такого опыта у меня не было. Я просто хотел рассказать об этом случае, потому что считал его важным. Я не думаю, что вы должны обязательно пройти через что-то, чтобы уметь об этом хорошо рассказать. Воображение сделает остальную работу. Совсем не сложно посочувствовать женщине в подобном положении. Или любой другой жертве преступления. Но иногда мы проявляем слишком мало сочувствия, и это неправильно. Иногда мы можем самодовольно сказать себе: «Ну и черт с ним, это не касается меня и моей семьи», — и просто забыть.
— Вам было приятно вернуться с фильмом в старый Лос-Анджелес?
- Да, я жил в Лос-Анджелесе недолгое время, когда был еще совсем юным. Мой район уже давно перестроен и разросся, хотя в те дни там было всего несколько домов. Мы снимали крохотный домик, а отец работал на заправочной станции. Были годы депрессии и выбирать работу не приходилось. Тяжелые времена. Но я тогда был ребенком, ничего этого не понимал и чувствовал себя прекрасно.
— Важная часть в создании правильного настроения для такой трагической истории – музыка. Кажется, она была написана до фильма. Это так? — Думаю, я сочинил ее в процессе работы. Но иногда я пишу музыку к фильму до съемок — так было с «Непрощенным». Был такой гитарист Лауриндо Альмейда, он уже умер. Очень интересный музыкант. Так вот, тогда я написал музыку, думая о нем.
— Насколько важна для вас музыка к фильму? — Важна, конечно. Мне нравится, когда музыка – опора для фильма. Фильм не может быть опорой для музыки, а музыка для фильма – может.
— Если оглянуться на все ваши режиссерские работы, насколько «Подмена» вписывается в этот ряд? — Не знаю, не мне судить. Я только думаю, что вписывается, — хотя бы потому, что это еще одна история, которую я хотел рассказать. Рассказал я ее сейчас или десяток лет назад, какая разница. Мне нравится верить, что все происходит ровно тогда, когда нужно, и если через пять лет я все еще буду снимать фильмы, полагаю, это будет уже что-то совсем другое.
— Есть ли фильмы, о которых вы жалеете? — Вкус меняется со временем. Уверен, что сейчас я бы не снял многие из тех фильмов, что снимал в прошлом, потому что некоторые из них были приключенческими, некоторые – слишком жестокими. Но кое-какие, уверен, снял бы.
— Как изменились ваши сюжеты по сравнению с более ранними фильмами? — Даже не знаю. Сами сюжеты не меняются, я меняюсь, люди меняются. Вкус меняется. Иногда вы начинаете снимать что-то более откровенное или более трудоемкое в производстве. Важно лишь, что сейчас это уже другие истории, потому что я не хочу повторяться. Я хочу идти дальше и делать что-то новое.
— Теперь вам 78 и вы активны, кажется, даже больше, чем раньше. Играете, продюсируете, снимаете, пишете музыку — даже для чужих фильмов. Откуда столько вдохновения и энергии? — Понятия не имею. Просто держу себя в форме. Сохраняю умеренность и наслаждаюсь жизнью.
— Вы как-то в интервью сказали, что повзрослели довольно поздно. Может, теперь наверстываете? — Может быть, может быть, именно поэтому. А может, потому, что когда тебе за 70, ты многое можешь себе позволить. Думаю, пожилой возраст – это довольно весело, если, конечно, понимать его преимущества. Если вы сдаетесь и говорите себе – ну, все, пришло время уйти в отставку, я буду выращивать розы – что ж, прекрасно. Но если вы действительно наслаждаетесь своим опытом и знаниями, вы можете сочинять и рассказывать разные истории. Не то чтобы вы не могли этого делать раньше, просто легче, когда у вас есть опыт.
— У вас есть награда за выдающиеся жизненные достижения. Каково это? — Очень мило, когда дают такую награду, но это еще и напоминание о том, что именно этим ты занимался всю свою жизнь. Иногда может даже показаться, что тебе пытаются сказать, что пора уже на покой. Любая награда приятна, но я не воспринимаю их как показатель чего-то или указание на то, что я должен менять свою жизнь.
