«Сейчас время работает на атомную энергетику»

Изменилось многое. Хотя базовая технология сохранилась, произошла модернизация технологий, системы управления защитой. Мы вышли на активно-пассивную защиту, сделали ловушку расплава. Изменилась система электроники, усовершенствовались материалы. То есть масса нововведений, исходя из глобального принципа — сделать реактор более безопасным. Последнее нововведение (у нас же много стандартов) — АЭС-2006, сейчас ВВЭР-ТОИ, где реально делали попытки не только оптимизировать по затратам,но и исключить ошибки при проектировании и строительстве. Также закладываются свойства новых материалов в проектную документацию, которые позволяют улучшить характеристики станций. Сделаны колоссальные шаги, чтобы реакторы стали более безопасными.

К Росатому отношения это не имеет. Вопрос к Министерству обороны и Министерству науки.

Главная беда в России — это человеческий фактор. Сами системы позволяют функционировать, они надежны. Системы работают, возникают новые элементы непредсказуемых ситуаций таких как цунами и землетрясения. Но если бы люди были готовы к таким ситуациям, даже на уровне тренировок, они быстро бы все сделали. При аварии на Фукусиме технически все можно было реализовать, просто не были готовы. Не с точки зрения техники, технологий, а с точки зрения профессиональной подготовки. Поэтому для России существует только один фактор — человеческий. Во всем мире это самое главное. Но ни смотря ни на что, есть все-таки внешнее воздействие — сочетание карстовых разломов, технических зон, землетрясений, цунами, наводнений, терроризма и всего остального. Зная комбинаторику, сделать сочетание из двадцати факторов, хотя бы парные комбинации — это огромнейшее количество случаев. Но все это технически решаемо. Вопрос человеческого фактора — главенствующий.

Российские реакторы так расположены, что фактически природных факторов у нас не существует, хотя мы «порт пяти морей», к счастью, цунами нам не грозит. Сейсмически максимальным было около пяти-шести баллов землетрясение за всю историю наблюдений на территории Москвы и Московской области.

В целом по России то же самое. Если мы говорим, к примеру о том, что Армянская АЭС расположена в сейсмической зоне — значит мы научились строить и в таких условиях. То же самое «Фукусима». Наличие сейсмики никоим образом не сказалось на работоспособности реактора.

Это серьезный вопрос. Есть центры обучения, есть постоянные тренинги — это уже для персонала, который работает и на исследовательскихне и промышленных реакторах. Есть система обязательной аттестации и подтверждения квалификации, в том числе получения лицензии… А есть люди, которых мы имеем право допускать до работы без внешнего лицензирования со стороны Ростехнадзора. Поэтому разработана обязательная система обучения, чтобы исключать человеческий фактор. Кроме того молодым кадрам нужно создавать определенную карьерную лестницу: специалисты должны понимать, куда они идут, зачем они идут, что с ними будет, как они могут расти, какие зарплаты, какие социальные пакеты, медицинские пакеты, все остальное. Для этого существует консорциум вузов, мы работаем с ними, созданы большие программы — департамент управления персоналом, каждая станция, каждое предприятие работает. МИФИ создал глобальный сетевой университет, который расположен в непосредственной близости к нашим основным предприятиям. И через них мы занимаемся подпиткой кадров — молодых технических работников.

В консорциум вузов, который МИФИ возглавляет, входят 13 вузов по всей стране: он покрывает всю территорию — от Сибири через Центральный регион до Питера.

Я не сильно знаком со статистикой, т.к. в компании не так давно. За последнее время я знаю о двух блоках в России; есть атомная станция Бушер, есть атомная станция в Китае… За последние пять лет получены заказы на четыре-пять станций, но из них два, даже три реактора — в течение 2011 года. Это, конечно, рывок — и рывок серьезный. Однако на получение «Росатомом» заказов оказывают влияние и геополитические вопросы. Во-первых, не со всеми странами могут работать другие страны, которые имеют данные технологии. Я имею в виду Америку, Японию, Корею, Францию. Например, с Ираном: понятно, что был запрет американского парламента на работы, а у нас с ним нет ограничений. Есть запрет на работу в третьих странах. А есть страны, которые максимально к нам благосклонны в силу исторических причин. Где-то мы уже строили реакторы. Это и Армения, это Белоруссия, Украина, страны бывшего Советского Союза. Также мы говорим о Китае, где работают все страны. И у Вьетнама есть выбор. Вьетнам выбрал Россию и Японию. Говорим о странах, где идут переговоры: Бангладеш, Турция. То есть там, где можем, там мы конкурируем, используя различные аспекты, в том числе и используем институт государственного кредитования зарубежных строек в рамках межправительственных соглашений.

В зарубежных проектах приходится сталкиваться и с проблемами природных угроз. Однако еще раз говорю: все они просчитываются, все они имеют конкретные решения в тех или иных технических параметрах, расчетах, в проектах, в дизайне. И где семь баллов — там можно проектировать и строить атомные реакторы, ничего тут страшного нет.

Можно оценить экономический эффект АЭС. А если говорить об атомной энергетике, она дает нам электроэнергию по цене трех — трех с половиной тысяч долларов за киловатт. Значит, при закрытии АЭС это надо заместить. Энергетика газовая, предположим, она дешевле. В ней цена будет тысяча — полторы тысячи долларов, в два раза дешевле. Но при этом топливная составляющая составляет до 70% от газовой генерации, от прямых затрат на производство электроэнергии. А цены на углеводороды нестабильны; более того, в Европе их нет — они все импортируются. Так что это комплексный вопрос, если отказ внутри страны от атомной генерации — большие капиталовложения в строительство новых мощностей. Но есть другой выход — просто покупать энергию, исходя из импортных возможностей по поставкам электроэнергии на внутренний рынок каждой страны.

Альтернативы атомной энергетики, к сожалению, пока нет. Потому что для того, чтобы развивать энергетику, нужны не распределенные системы энергообеспечения, а сосредоточенные. Германия может перейти на альтернативную энергетику без отключения домов фермеров, но тогда она сталь не будет выплавлять — сталь будет выплавлять Китай. Я думаю, вряд ли, например, крупные холдинги (машиностроительные, промышленные) согласятся с этим в Германии. Для них нужны другие концентрации, другие объемы. Поэтому (пока еще углеводороды есть, но цена их все время растет, они становятся все более и более труднодоступными), соответственно, цена и дальше будет только расти. Транспортные составляющие растут. Отчуждение земель увеличивается: увеличивается количество земель, вовлеченных в промышленный оборот для генерации энергии. Так что сейчас время работает на атомную энергетику.

Еще рано говорить, что достигнуты какие-то большие успехи. Аккумуляторная тематика не связана с накоплением избыточной энергии при выработке атомными станциями. Просто есть большие знания и компетенции в области материаловедения, наработки, и это позволяет создать литиевые батареи следующего поколения. Это обычные батарейки, которыми мы пользуемся в бытовых приборах. Вторая программа, которую мы делаем, — это использование Высокотемпературных сверхпроводящих материалов второго поколения для создания новых видов изделий. Поэтому есть ряд вещей, связанных с накоплением, которые разрабатываются, но пока еще не закончены. О промышленных масштабах пока речь не идет. Принципы понятны: надо создать материалы и технику, для того чтобы их реализовать.

Давайте разберемся по инновациям. Инновации — они разные. Есть инновации типа мегатехнологий – создание нового реактора, а это все же внутренняя задача технологической компании, причем компании глобальной, мирового уровня. А есть маленькие инновации, улучшение деятельности небольшого инструмента, небольшого девайса, небольшого аппарата. Это малые инновации. Большие инновации, конечно, есть и «Росатом» участвует в создании этих проектов. Есть крупные предприятия, которые имеют огромные стенды, исследовательские реакторы: нельзя сделать иначе, нужно иметь базу. Мы используем также связи с исследовательскими институтами, институтами Академии наук. Но это все же из разряда больших инноваций, где горизонт планирования несколько лет, а может, даже и десятилетий. Что касается малых инноваций, тоже в этой сфере мы также пытаемся работать. Есть конкретные идеи у наших исследователей-разработчиков небольших технологий, которые не являются ключевыми для «Росатома». Я думаю, что мы найдем механизм взаимодействия со Сколково. Все это выводится в малые формы: работа с технопарками по всей стране, работа по выделению их в отдельные коммерческие структуры, передача в коммерческие дивизионы. Но это малые формы, небольшие проекты.

Мы передали те институты, которые занимаются фундаментальными исследованиями. Это завершающий этап формирования на базе Курчатовского института национального исследовательского центра. Там формируется программа, и они переходят на бюджетное финансирование, в федеральный бюджет. Это люди, которые занимаются в основном фундаментальными исследованиями, участвуют в проектах большой науки по всей планете. Кооперация их между собой в рамках Курчатовского института совершенно правильна. Такое решение принято давно, мы просто реализовали решение правительства.

Работа с ними идет по полной программе: они как выполняли наши заказы, так и выполняют, ничего не изменилось. Они коллаборируют с другими аналогичными организациями на других принципах — на принципах открытости, а не коммерческих взаимоотношений, на принципах сохранения авторства, а не интеллектуальной собственности. Это все немножко различные принципы. Никаких потерь для «Росатома» как технологического лидера не произошло.

Мы должны заниматься технологиями. Фундаментальные исследования — это задача государства. Часть программ мы, конечно, финансируем как организация заинтересованная, но финансируем, как и раньше, на коммерческой основе, т.е. договорах.

Я не понимаю, что такое радиофобия. На мой взгляд, это просто недостаточная культура научно-популярного образования людей — что такое атом, что такое ядро… Это первый момент. А второй момент — это история, в которой атомная промышленность связана с войной. Вся атомная промышленность создавалась через атомный проект номер один у нас и за рубежом, т.е. через соответствующие милитаристские, военные программы. Поэтому, естественно, атомная энергетика (считается опасной), потому что изначально она формировалась как военная программа. У всех радиофобия связана не с АЭС.

Люди просто не понимают, что есть естественный фон, есть медицинская радиология, огромное количество отдельных элементов оборудования, которые активно используются. Они окружают нас всю жизнь — никто об этом не думает. Но у всех есть логическая связь «радиоактивность – заражение – бомба — лучевая болезнь». Это труднопреодолимая вещь именно потому, что проект «атомная энергия» создавался через военные программы. Но с этим надо бороться. Военные программы закрываются. Надо показывать, что фон как был естественным, так и остается. Если вы посмотрите на техногенные катастрофы, которые есть в России, то за последние 25 лет — после Чернобыля — ни одной аварии не было на АЭС. Это связано с несколькими процессами. Конечно, исключили человеческий фактор. Убираются старые модели. Не проводятся крупномасштабные эксперименты. Увеличили зоны безопасности, ужесточили регламенты. И построили систему мониторинга радиационных объектов. Она построена в России — это большое достижение. И за весь период, несмотря на все, что происходило с экономикой страны, эта система функционировала и функционирует дальше. Посмотрите, что происходит в последние годы: химические заводы взрываются, утечки газа происходят, пароходы сталкиваются, самолеты падают, гибнут люди… И только с атомной энергетикой ничего не происходит. И это является главным доказательством ее безопасности.