Агентство «Интерфакс» извинилось перед Польшей, чего, по правде сказать, мало кто ожидал, да и, судя по всему, никто особенно и не заметил. В отличие от того, что и стало поводом для недолгой сенсации. Министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский, выступая в Вашингтонском центре международных и стратегических исследований, по версии агентства, сообщил аудитории следующее: «Нашим желанием было бы получить американские войска, размещенные в нашей стране, как щит против русской агрессии». Фраза, подхваченная всей российской прессой, на некоторое время стала крылатой.
Спустя четыре дня в многокилометровой ленте «Интерфакса» появилась маленькая заметка: процитированные слова были приписаны Сикорскому ошибочно. «Приносим извинения за допущенную ошибку, которая не носила преднамеренный характер, а была вызвана некорректной работой репортера».
История получилась аллегоричной.
Строго говоря, сами по себе слова на сенсацию не тянули. Тем более что накануне прошли российско-белорусские учения, «легенда» которых не могла не насторожить Варшаву, которая восприняла ее однозначно: Польша напала на Белоруссию, Белоруссия обратилась за помощью к России, и совместными усилиями они изгнали захватчиков со славянской земли, повторив подвиг 1612 года, с очередной годовщиной которого эти учения едва не совпали. Потому что, как известно, День российского единства в своей первооснове как раз праздником победы над поляками и является.
А победы эти множатся и ширятся год от года, теперь очередной из них считается раскрытие истинной роли Польши во Второй мировой войне. И Сикорский – кстати, один из последовательных противников идеи размещения в Польше американской ПРО — оказался чрезвычайно вовремя и кстати. Пусть и в связи с непреднамеренной ошибкой репортера.
Польша – это наша Украина в Восточной Европе. Наш некогда ближайший друг и ныне злейший враг. Это не Чехия, которая всегда была от нас дальше, и не только географически, которая привыкла соотносить себя с другой географической реальностью даже в самые социалистические времена. Здесь во всех отношениях ближе Вена и Берлин, а Москва могла пригнать танки, но изменить эту реальность была не в силах.
Польша же настолько прочно осталась в российском сознании частью бывшей империи, насколько Украина воспринимается как большая российская окраина.
Но в том-то и дело, что не только в российском. Как заметил один грузинский коллега по грузинскому же поводу, если Россия переживает постимперский синдром, то Грузия – постколониальный. В рамках этой терминологии польский комплекс будет даже повыразительнее. Тем более, и история так распорядилась, что кто-то заметил: есть три великих самосознания: шахтеры, моряки и поляки. Чешские диссиденты с легкой иронией вспоминают: у нас все было как-то спокойнее, чем в Польше, мы в отличие от них не пытались переделать мир. Может быть, поэтому польская «Солидарность» началась на 8 лет раньше, чем все началось у остальных.
Сегодня чехи в своем самоутверждении видят себя равноудаленными от всех, и то, что не без улыбки называют «чешским национализмом», все с той же иронией формулируется: «Пусть нас оставят в покое все – и русские, и американцы, и, конечно же, немцы». Это, кстати, было во многом и формулой возражений против размещения американской ПРО, и сутью скепсиса относительно Лиссабонского договора. Не слишком, естественно, пассионарного: те, кому надлежит оставить в покое, не слишком и докучают. Польша же, не забывающая о своих счетах к немцам, тем не менее, продолжает ощущать себя страной, пограничной с Востоком, как и сказал об этом в Вашингтоне Сикорский и чего никто не собирался и не собирается опровергать.
От России исходит опасность – это привычка и традиция. Но с этой привычкой здесь живут не первое столетие, и потому это такая имиджевая опасность, ощущение которой стало нормой жизни, не вызывая былой страсти.
Тем более что Польша уже вошла в НАТО. И антироссийская риторика братьев Качиньских вызывает у изрядной части поляков удивление, переходящее в брезгливое раздражение. И как во времена всеобщего братства признаком интеллигентности было неприятие этого братства, теперь таковым стало требование взвешенного отношения и к тому, что оказалось тяжелой историей, и к тому, к чему эта история привела.
Словом, обиды на Россию, прошлые и нынешние, реальные и мифические, остались в плоти и крови, но блеска в глазах, как любая устоявшаяся привычка, не вызывают. В самые скверные периоды отношений между Польшей и Россией число тех, кто считал их скверными, странным образом не увеличивалось. Просто две трети социологической диаграммы заполняли цвета индифферентности: отношения – никакие.
Что совершенно не мешало расти другой цифре. Немецкий фонд Маршалла в начале 1990-х спросил поляков, что они думают об угрозе своей безопасности. Тогда эту угрозу в России видели около 20%. Незадолго до прошлогоднего августа, по оценкам некоторых социологов, она уже выросла до 70%, а после него и до всех 80%.
Между прочим, украинская социология фиксировала после августа нечто схожее. Опасения, в том числе по поводу возможного повторения Россией кавказского опыта в Крыму, никак не мешали считать отношения с Москвой более или менее нормальными.
Формально говоря, здесь нет особого социологического феномена, примерно так же разбираются с этой дилеммой и чехи, и венгры. Разница в восприятии этой опасности. Для одних она сугубо теоретическая, для других не то чтобы актуально практическая, но вошедшая в обмен веществ. Это и есть та пограничность, которую, возможно, имел в виду и Радослав Сикорский.
Для Киева эта пограничность оборачивается сварливой перепиской президентов. Для Варшавы – новым ощущением былой буферности, которая носит уже не столько геополитический, сколько психологический характер, и еще неизвестно, какой из них более стойкий. Но это одно и то же пограничье, просто Варшава по ту его сторону, а Украина пока по эту.
Именно эта пограничность делает рывок и возможным, и неизбежным. «Оранжевая революция» украинцев не имеет ничего общего с той, которую когда-то начала «Солидарность». Другое время, другие люди и совсем разные помыслы. Там и тогда – площадь, ведомая вчерашними диссидентами, крах целой эпохи. Здесь и теперь – бунт амбициозной элиты, отодвинутой от власти. Но именно у «Солидарности» украинцы, будто интуитивно угадав что-то более важное, позаимствовали оранжевый цвет.
Если 20-летней давности «бархатные революции» восточноевропейцев можно считать генетическим продолжением польской, то украинская — какие бы локальные задачи ни ставили себе в реальности те, кому пришлось стать революционерами, — оказалась во многом тем же рывком, но сегодня. Теперь Украина – наша Польша на постсоветском пространстве.
Польша бежала от социализма, Украина дистанцируется от России, но это одно и то же направление и в своей глубинной сути один и тот же импульс. Никто – ни на просторах бывшей одной шестой части суши, ни в восточной экс-коммунистической Европе — кроме них, этого импульса не знал и не знает, и потому нет и, наверное, уже не будет у нас ни с кем такой захватывающей истории любви-ненависти, как с Киевом и Варшавой. Так что Радослава Сикорского не просто неверно перевели. Его, кажется, вообще не поняли.
