Плохая шутка нас оскорбляет гораздо больнее, чем плохая исповедь

Первое апреля дало старт заиндевевшему населению оттаять и пошутить. Но любой праздник должен опираться на традицию. Рождество опирается на елку, Крещение – на прорубь. Наши юморные дни тоже имеют свою традицию. Но в отличие от интеллигенции и государственников, когда первые опираются на Толстого, а вторые на Ленина, надо искать другие резервы. По той простой причине, что ни Толстой, ни Ленин чувством юмора не обладали.

Одна умная женщина подсказала мне, что современная русская юмористическая традиция имеет два корня: комедии Гайдая и комедии Рязанова. Призадумавшись, я нашел одно отличие: Гайдай смеялся над положениями, Рязанов смеялся над людьми. То есть, по сути дела, Гайдай был европейцем, а Рязанов – советским режиссером. Дело в том, что смеяться над положением было знаком свободы, а высмеивать бюрократа Огурцова было госзаказом. Здесь есть огромная разница – культурологическая. Свободный смех не может быть заказным. Герои Гайдая были дураками, шутами, герои Рязанова – если не бытовыми идиотами, то служебными недотепами. Шутам издавна было позволено говорить правду, недотепам было позволено только оговориться. Понятно, что в своих героях режиссеры так или иначе отражали свои позиции. То, что Гайдай мог позволить себе сказать впрямую, Рязанов мог сказать только втихомолку. Народ, который всегда умнее своих художников и правителей, от души смеялся над героями Гайдая и лишь посмеивался над героями Рязанова. Из этого понятно, что Никулин был народный герой, а Мягков – герой интеллигенции.

Когда мы смотрели на героев Никулина в цирке, мы давились от смеха, но одновременно заливались слезами. Когда мы смотрим на нынешний юмор, который нам показывают по телевизору, мы заливаемся слезами, но по совсем другой причине. Дело в том, что плохая шутка нас оскорбляет гораздо больнее, чем плохая исповедь. От шутки мы ждем большего. Интуитивно мы понимаем, что настоящий и бескорыстный юмор нас роднит с памятью об ушедших близких и с его помощью мы преодолеваем наши страхи. Юмор, который не помогает нам в этом, нам кажется легковесным. Тогда уж от этого юмора мы ждем откровенного головотяпства и открытого хохота. Глядя на телевизионный юмор, мы не получаем ни того, ни другого. Мы получаем смутное чувство неудовлетворенности и желание побыть в кругу близких людей.

Разумеется, от телевизора нельзя требовать, чтобы он нам заменил семью и друзей. Но необходимо требовать, чтобы он не оскорблял нашего вкуса. Люди, которые делают телевидение и которые появляются на экране, неотвратимо вторгаются в наш дом. Они должны иметь тот уровень ответственности, когда мы на них смотрим, чтобы нам не хотелось выбросить телевизор в окно. Когда мы слушаем новости, мы можем быть недовольны, мы понимаем, что на события сердиться – то же самое, что сердиться на погоду за окном. Когда мы включаем юмористические передачи, мы вправе ожидать, что нас отвлекут от неизбежности и утешат.

То есть от политического комментатора мы не ждем ума, поскольку мы понимаем, что он ограничен в своих возможностях обычной реальностью. Когда мы включаем юмористическую передачу, мы надеемся получить глоток свободы.

Современный юмор, во всяком случае в том виде, в каком его преподносят средства массовой информации, наводит на одну элементарную мысль, которая почему-то редко приходит в голову: свобода, если она есть, употребляется не глотками, как водка или портвейн, а должна вдыхаться полной грудью, как воздух. Мы слишком буквально восприняли иронический заголовок романа знаменитого барда и писателя (Булат Окуджава. – «Газета.Ru»), не сообразив, что он над нами иронизирует.

Глотка свободы не бывает, а бывает или свобода, или несвобода. Не бывает пищи отдельно от соли. И только самые бездарные повара говорят: «Соль на столе, сколько хотите, столько и посолите.»

Наши «повара» отводят нам в журналах отдел юмора, а в календаре – юморины. Разумеется, в их интересах, чтобы они заранее знали, когда юмор выплеснется, а когда будет втуне. С таким же успехом можно объявить Дни молодости, Дни любви, Дни ума, Дни печали. Дни деторождения они уже, кажется, пытаются объявить. Отчего-то у правителей не хватает фантазии назначить в календаре красный День свободы. Быть может потому, что по этой части они не могут найти начальников. Безо всякого юмора они, тем не менее, назначают ответственных по Дню смеха. Правда, населению об этом не говорят: то ли за это ответственен министр здравоохранения, то ли природопользования. Впрочем, министр по юмору фактически назначен – население уже привыкло к этому за много лет. Что если это День Юмора, то это Жванецкий. Или Швыдкой. Сам Жванецкий, разумеется, в этом не виноват. Он, сам не желая, стал министром юмора в этой стране. Забавно другое – его безграничного чувства юмора не хватает на то, чтобы оценить всю безнадежность этого положения. Это то же самое, что в хорошем ресторане быть шеф-поваром по соли или, скажем, по сахару. То есть экспертов по соли можно и назначить, но опрометчиво назначить этого же человека еще и ее добытчиком.

Если мы назначаем День юмора, то мы должны назначить и все другие дни. Давайте распишем по календарю, когда нам смеяться, когда плакать, когда влюбляться и когда заводить собаку. Но давайте порадуемся, что у нас отменили политбюро. Давайте сами выберем, когда нам острить, когда утешать ближних, когда скорбеть, а когда уходить самим.