Эпоха национальных государств началась на просторах бывшего СССР лишь недавно. По сути дела, ее окончательный приход обозначился лишь в последний год с небольшим — с введением Россией рыночных правил игры в нефтегазовой сфере для ближайших соседей по де-факто распавшемуся СНГ. Сопровождающие эту трансформацию скандалы, их экономическое значение и политическая подоплека — в общем-то, фоновые шумы, которые дополняют процесс окончательного распада того, что некогда было царской, а затем советской империей. То, что Кремль вдруг «прозрел» и решил призвать к ответу постсоветских «иждивенцев», чью экономику он долгие годы дотировал дешевыми энергоносителями, многое говорит о логике и системе ценностей нынешней российской политической элиты. Логика эта уже не имперская, хотя и в соседних с Россией странах, и на Западе многие подозревают Москву именно в имперских поползновениях.
Если отрешиться от клише советской пропаганды, направленных против западного империализма, то любая империя — это не только, а порой и не столько грабеж метрополией природных ресурсов колоний и издевательства колонизаторов над колонизуемыми.
Это и своеобразная форма сотрудничества, при которой между метрополией и колониями происходит добровольный или принудительный обмен «благ цивилизации» на ресурсы и политическую лояльность.
Основы социальной инфраструктуры, современной системы образования и здравоохранения во многих странах Африки и Азии были заложены именно в колониальную эпоху. Колонии в большей или меньшей степени не только отдавали свои ресурсы и дешевую рабочую силу, но и получали — дороги, шахты, больницы... А также возможность определенного, хоть и ограниченного подъема по социальной лестнице для той части местных элит, которая получила образование в метрополии (или дома, но по заведенным колонизаторами образцам). Правда, полагая, что этот слой станет опорой их господства, колонизаторы просчитались: из среды образованных, европеизированных аборигенов вышли позднее многие лидеры азиатских и африканских национально-освободительных движений.
СССР был во многих отношениях весьма своеобразной империей. Нередко, особенно в послевоенные годы, социально-экономическому и культурному развитию его окраин (условно «колоний», хотя формально статус союзных республик никогда не был колониальным) уделялось больше внимания, чем состоянию многих регионов «метрополии», если считать таковой Россию. После непродолжительного периода «коренизации», когда упор в союзных республиках делался на развитие собственных языков и культур, Москва перешла к вполне традиционным колониальным практикам, когда многие представители формирующихся местных элит имели возможность получить образование в вузах России (на худой конец, в партшколах), а русский язык обрел, по крайней мере в Средней Азии и Закавказье, примерно такой же статус, какой был у английского, французского или португальского в колониях соответствующих держав.
Результаты тоже были сходными. Как только республиканские элиты, хоть и русифицированные в культурно-языковом плане, превратились в организованные группы со своей идентичностью и интересами, для реализации которых «метрополия» была уже не обязательна, они стали главной движущей силой дезинтеграции советской империи. Перестроечные реформы и схватка за власть между враждующими группировками в Москве (конфликт Горбачев — Ельцин) явились дополнительными факторами, способствовавшими этому. Союз распался, и процесс формирования новых наций пошел, как правило, под отеческим надзором тех, кто еще недавно управлял этими территориями с партбилетом КПСС и санкцией Москвы в кармане. По состоянию на 1995 год, из 12 стран СНГ лишь в трех (в Армении, Белоруссии и Киргизии) президенты не занимали в советскую эпоху заметных должностей в системе партийно-хозяйственной номенклатуры.
Между тем, политика России по отношению к ближнему зарубежью по-прежнему строилась по имперским схемам, составной частью которых была поддержка экономик бывших «колоний» в обмен на политическую лояльность.
С последней, однако, дела обстояли чем дальше, тем хуже. Вместо реалистичной схемы «мягкого развода» по образцу британского Commonwealth Москва выступала со все новыми интеграционными инициативами по отношению то ко всему СНГ, то к отдельным его членам (Союз России и Белоруссии, ЕвразЭС, ЕЭП и проч.), что, однако, не имело особого успеха.
Причин тому было несколько. Во-первых, часть российской политической элиты до недавнего времени отказывалась верить в то, что независимость бывших союзных республик — это всерьез и надолго. Поэтому не продумывалась стратегия реализации российских интересов в этих странах, а отношения с их политическими элитами основывались главным образом на идеологемах советского периода о «братской дружбе» и на сомнительной психологической близости руководителей России и этих стран — выходцев из одной партийно-советской обоймы. Когда поколение Ельцина, Черномырдина, Кучмы, Алиева-старшего начало уходить с политической сцены, скрытые проблемы, накапливавшиеся в отношениях между Россией и соседями, стали выходить наружу.
Во-вторых, сами элиты стран СНГ были кровно заинтересованы в сохранении своей власти, а значит, и государственного суверенитета. Поэтому даже те страны, которые в 90-е годы выступали с наиболее громкими интеграционными заявлениями — прежде всего Белоруссия и Казахстан, — придавали своим инициативам форму, наиболее соответствующую их собственным политическим и экономическим интересам.
Действительно заметных пророссийских политических сил и соответствующей идеологии в странах СНГ не возникло, в отличие от сил прозападных и националистических.
С последними, однако, Москва практически не поддерживала контактов, считая их заведомо враждебными и рассчитывая на то, что «дружественные» режимы на постсоветском пространстве никогда не допустят прихода этих сил к власти. Вероятно, это следует считать одной из самых крупных внешнеполитических ошибок России за последних 10–15 лет.
В-третьих, процесс формирования наций, развернувшийся на постсоветском пространстве и подстегнутый самим фактом обретения союзными республиками независимости, имеет свою логику. А она в большинстве случаев не благоприятствует теплым отношениям между бывшими «колониями» и «метрополией». Самосознание нации проходит в своем формировании несколько стадий — от аполитичной локальной идентичности «мы здешние» до гордого, а порой и агрессивного «мы народ». Один из переходных этапов можно охарактеризовать формулой «мы не они», когда формирующаяся нация осознает свою идентичность, «отталкиваясь» от другого народа, и начинает строительство своей государственности с размежевания с соседями.
Для большинства народов бывших союзных республик таким соседом по историческим причинам оказалась Россия, а таким народом — русские.
К середине нынешнего десятилетия появились еще два фактора, которые обусловили конфронтацию между Россией и некоторыми ее соседями. Смена власти в Кремле привела к выдвижению на первые роли в российской политике людей, не входивших в верхние эшелоны советской номенклатуры и не связанных в такой мере, как их предшественники, с политическим и идеологическим наследием СССР. Путинское поколение политиков, ориентированное прежде всего на реализацию экономических интересов (российских или исключительно собственных — отдельный вопрос), начало пересмотр отношений с соседями по СНГ. (Отправной точкой здесь, наверное, следует считать известную фразу о «мухах и котлетах», произнесенную президентом России летом 2002 года на переговорах с белорусским коллегой.)
Поначалу это драпировалось разговорами о «либеральной империи», которая использует экономические рычаги для усиления своего влияния в СНГ и превращения его в геополитическую сферу влияния России. Однако вне зависимости от того, верили ли в Кремле когда-нибудь в «либерально-имперскую» идеологию, сейчас уже ясно: объективно эта политика ведет к совершенно иным результатам.
А именно — обозначает окончание постимперского периода и превращение отношений России и стран СНГ в стандартные связи между национальными государствами.
К тому же пересмотр российского курса на постсоветском пространстве совпал в нескольких странах ближнего зарубежья с кризисом, связанным со сменой политических поколений. Там, где по разным причинам эта смена оказалась затруднена, произошли «цветные революции», чьи лидеры использовали идеологию национализма и поддержку Запада как противовес советскому наследию и (чаще всего мнимой) пророссийской ориентации тех, кого стремились отстранить от власти.
С этого момента политические и экономические процессы в России и соседних с ней странах стали взаимно стимулировать друг друга. Москва форсировала перевод газовых поставок в страны СНГ на рыночную основу. (Не исключено, что, не будь «цветных революций» и вызванного ими обострения отношений России с Украиной и Грузией, этот процесс оказался бы более медленным.) Страны ближнего зарубежья были тем самым поставлены в схожие условия с западными потребителями, что стало одним из факторов, заставивших их более активно развивать западный вектор своей политики. (Даже приход к власти на Украине правительства Виктора Януковича не привел к однозначной русификации курса Киева.) Некоторые интеграционные инициативы, лоббировавшиеся Москвой, например ЕЭП, оказались фактически замороженными, само СНГ, как и российско-белорусский союз, перешли из состояния латентного кризиса к явному распаду и т. д.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_1377400_i_1"
}
Для России одной из главных таких издержек является ее геополитическое одиночество, которое становится все более явным.
Как показывает опыт других бывших империй, потеря колоний не обязательно оборачивается политическим или социально-экономическим кризисом в метрополии, но почти всегда — серьезным кризисом психологическим. Компенсировать эту потерю легче, став частью более крупного наднационального проекта. Великобритания и Франция, лишившись имперского статуса, вновь обрели себя в рамках Евросоюза. Турция и Япония после поражений 1918 и 1945 годов провели масштабные экономические и политические реформы, сблизившие их с Западом. Россия, однако, пока предпочитает одиночество.
