Европейский дендизм на фоне декораций почти средневековой раннесоветской Средней Азии выглядит особенно эффектно.

В Музее изобразительных искусств имени Пушкина три дня назад открылась выставка художника, которого никто не знает. А те, кто слышал краем уха когда-нибудь это имя, почти наверняка его забыли. Речь идет о русском художнике Сергее Калмыкове, неведомом таланте, картины которого больше полувека были зарыты в запасниках провинциального азиатского музея, одном из русских мечтателей, эксцентриков и духовидцев, каких издавна на Руси принимали за юродивых, а в атеистическую пору числили городскими сумасшедшими.

Представьте себе на секундочку человека сугубо славянской внешности, но в восточном ватном халате и тюбетейке, бредущего по базару, жестикулирующего и вслух общающегося с дольними мирами и разговаривающего на равных с ишаками. Если добавить к этой картине, что дело происходит в конце 30-х годов в столице советской Средней Азии, то остается лишь подивиться тогдашней толерантности: Калмыков никогда не был арестован и не сидел в сумасшедшем доме. Его, художника оперного театра, декорациям которого в свое время рукоплескали зрители – дело нечастое, даже не выгоняли с работы. Впрочем, судя по книгам Домбровского, прототипом одного из персонажей которого как раз и был Калмыков, причем, кажется, под собственным именем, атмосфера и там, в дальнем ссыльном краю, была отнюдь не благостной, и участь этого художника, можно сказать, сложилась относительно удачно, ведь он тоже преподавал по-своему на факультете забытых вещей.

Калмыков, судя по дошедшим до нас работам, был художник милостью Божьей, хочется сказать, гений, если б словцо не было так затерто, уж во всяком случае редкостный самородок, знавший все в своем ремесле: от жанра до натюрморта, от портрета до воплощения мистических видений. А судя по описаниям людей, видевших его, был из той породы созидателей, для которых еще важен оставался публичный жест. То есть он для своего времени был живым раритетом, младшим собратом Врубеля, современником Серебряного века и ровесником Малевича, каким-то дивным образом перескочившим через три десятка лет: из времен «Бубнового валета» и «Ослиного хвоста» в самые мрачные сталинские годы. Именно по этой жестикуляции можно в нем узнать последнего потомка Председателя Земного Шара. Как многие гении неистовых лет начала двадцатого века и героического русского авангарда, Калмыков был универсалом: помимо художества как такового он, подобно Федорову, Циолковскому или Даниилу Андрееву, мыслил, так сказать, вселенски, создавая свою космогонию и общаясь с неведомыми силами. Помимо картин и графики его театральные декорации, писанные маслом на холсте, почти не сохранились. Он оставил после себя мешки рукописей, которые в основном тоже чудом не погибли. Совершенно случайно много лет назад мне попали в руки копии этих записных книжек, в которых были причудливо перепутаны дневниковые записи и отрывки непонятных трактатов.

При всей загадочности этой фигуры биография его более или менее известна. Он учился в Москве, потом в Ленинграде, попал в Оренбург, откуда перебрался в Алма-Ату. Где и прожил вторую половину жизни, причем, судя по всему, обратно в Европу не рвался. С одной стороны, он удалился от Русского музея и Третьяковки, равно как и от Лубянки, но с другой – получил в распоряжение дивные краски Востока и сам воздух Азии, который не похож на европейский. Даже воздух Средиземноморья и Прованса, где написаны последние полотна Ван Гога и возник пуантилизм, как бы сказать нежнее, пожиже: и краски не так насыщены, и плоды не так сочны, и любовь не так запретна, а потому женщины не так желанны. А главное, здесь понятнее древняя мудрость суфиев, здесь дервиш может появиться на базаре, здесь ценят и уважают мудрецов, а поэтов чествуют как героев.

Остается только удивляться, что прорыв состоялся только сейчас. Впрочем, сокровенных гениев и нужно открывать строго порционно и избранно, иначе будет слишком много званых. Достаточно сказать, что по типу проживания своей артистической жизни Калмыков был истинным концептуалистом, но штучным, а не членом бригады и заветы футуристов исполнял как сольный номер. Кажется, истинный и чистый восторг он должен вызвать из нынешних его стихийных наследников разве что у Олега Кулика, хотя бы бескомпромиссностью жизненного и художественного жеста.

Потому что не следует сомневаться, что свою жестикуляцию художник предпринимал осознанно, а его артистические тактика и стратегия были продуманы не хуже, чем у Ходжи Насреддина.

Как и подобает мудрецу и неведомому гению, жил Калмыков долго – 90 лет (1891–1981), но богатства, будучи подвижником духа, не нажил и умер на казенной кровати в больнице от истощения. Похоронен неизвестно где, поскольку ни родных, ни наследников у него не было. Фактически первая его выставка оказалась приурочена к его столетию. То есть можно сказать, что в целом его жизнь вполне романтична и даже житийна: прозябал на чужбине непризнанным и неузнанным пророком и тихо ушел во мглу, смешавшись, так сказать, с пылью мироздания.

Кажется, эта судьба могла бы стать основой для хорошего сценария полнометражного фильма и дать роль сильному актеру. И вот почему: по типу проживания жизни, как и по чисто внешней атрибутике, включая манеру одеваться, по любви своей к театральной стихии Калмыков, насколько теперь можно судить, был тем, кого в Лондоне назвали бы денди. Этот европейский дендизм – напомним, он вполне мог бывать на выступлениях, скажем, Гумилева – на фоне декораций почти средневековой раннесоветской Средней Азии выглядит особенно эффектно. Помимо того что это был великолепный художник, это был истинный артист жизни, что нынче, в век клишированных судеб и конвейерного успеха, вещь весьма и весьма экзотическая.

Возможно, как раз сейчас мы присутствуем при рождении нового мифа, который питается не сомнительными мемуарами о подвигах на ниве борьбы с диктатурой, а свидетельствами жизни столь самобытной и независимой, что она сама по себе есть и заговор, и тайное общество, и триумфальное личное восстание.